Босоногий Гэн

Хиросима, лето сорок пятого. Город ещё стоит. Дым от сожжённых домов, очереди за пайком, рисовые зёрна считают поштучно. Гэн таскает воду, выносит судна за стариками, чинит крышу, пока мать пропадает на работе. Взрослые шепчутся: всё, конец, но вслух повторяют одно и то же. Потерпим. Надо потерпеть. И терпят. Смеются над соседом, который опять перепутал чай и лекарство. Радуются, когда удаётся выменять горсть бобов на старую пуговицу.

А потом приходит утро, когда тень от пролетающего самолёта кажется слишком знакомой. Никто не бежит в убежище. Все просто смотрят вверх. И вот тут фильм делает то, к чему ты не готов: он не жалеет ни зрителя, ни героя. Гэн выбирается из-под обломков, а города больше нет. Есть пепел, обгоревшие тела и очередь таких же, как он, которые ищут родных среди того, что ещё вчера было улицами.

Дальше начинается другая история. Не про бомбу, а про то, как мальчишка тащит на себе брата, добывает рис, хоронит незнакомых людей и учится не сходить с ума от того, что вода теперь пахнет железом, а волосы выпадают клочьями. Врага в кадре нет. Есть голод, радиация, чужие равнодушные лица и один пацан, который почему-то ещё дышит. Сколько можно вытерпеть, прежде чем человек внутри сломается?